Неточные совпадения
С тех пор Иван Богданович не видал ни
родины, ни
отца. Шесть лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать лет живет в России и благословляет свою судьбу.
Воспитанный в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев
родины, переходя в течение двадцати лет из объятий в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья в тетрадку прихода и расхода, как делывал его
отец.
Когда
отец умер, он перешел в нью-йоркскую контору лондонской фирмы Ходчсона, Лотера и К°, зная, что она имеет дела с Петербургом, и когда успел хорошо зарекомендовать себя, то и выразил желание получить место в России, объяснивши, что он Россию знает как свою
родину.
Дети, достигшие 17-летнего возраста, могут покидать место ссылки и возвращаться на
родину без разрешения родителей.] полученные 1 1/2 или 3 рубля тратятся по усмотрению
отцов и матерей.
Пришлось бы держать семьи тоже в тюрьмах или же продовольствовать их квартирой и пищей на счет казны, или же удерживать на
родине всё время, пока
отец семейства отбывает каторгу.
А приехал он на
родину уж единственным наследником после умерших вскоре один за другим
отца, старшего бездетного брата и матери.
Типичным образцом этих подневольных защитников
родины, носивших на сером картузе крест с словами „за веру и царя“, был для меня денщик
отца из государственных крестьян (однодворцев, по тамошнему прозвищу) Чесноков.
— Мне говорил это прежде
отец мой, который, вы знаете, какой правдивый и осторожный человек был; потом говорил и муж мой! — объяснила Екатерина Петровна, все это, неизвестно для чего, выдумав от себя: о месте
родины Тулузова ни он сам, ни Петр Григорьич никогда ей ничего не говорили.
—
Отец мой, скорей дам отсечь себе голову, чем допущу ее замыслить что-нибудь против
родины! Грешен я в нелюбви к государю, но не грешен в измене!
Ах!.. Эти речи поберечь
Вам лучше для других.
Всем вашим пыткам не извлечь
Слезу из глаз моих!
Покинув
родину, друзей,
Любимого
отца,
Приняв обет в душе моей
Исполнить до конца
Мой долг, — я слез не принесу
В проклятую тюрьму —
Я гордость, гордость в нем спасу,
Я силы дам ему!
Презренье к нашим палачам,
Сознанье правоты
Опорой верной будет нам.
Васе я назвал свою настоящую фамилию,
родину, сказал, что был в гимназии и увлекся цирком, а о других похождениях ни слова. Я был совершенно спокоен, что, если буду в театре, мой
отец паспорт пришлет. А Вася дал мне слово, что своего
отца он уговорит принять меня.
— А! Как мне не плакать… Еду одна на чужую сторону. На
родине умерла мать, на корабле
отец, а в Америке где-то есть братья, да где они, — я и не знаю… Подумайте сами, какая моя доля!
Перед обедом приезжал прощаться Панауров. Юлии неудержимо захотелось домой на
родину; хорошо бы уехать, думала она, и отдохнуть от семейной жизни, от этого смущения и постоянного сознания, что она поступила дурно. Решено было за обедом, что она уедет с Панауровым и погостит у
отца недели две-три, пока не соскучится.
«„Завтра князь горийский найдет в своем саду труп своей дочери!!“ — переливалось на тысячу ладов в моих ушах. — Завтра меня не будет! Ангел смерти прошел так близко, что его крыло едва не задело меня… Завтра оно меня накроет… Завтра я буду трупом… Мой бедный
отец останется одиноким… И на горийском кладбище поднимется еще новый холмик… Живая я ушла с моей
родины, мертвую судьба возвращает меня ей. Темный Ангел близко!..»
Она рассказала мне, что она родом из Стокгольма, что
отец ее важный консул, что у нее есть младшая сестра, поразительная красавица, и что она горячо любит свою холодную
родину.
— Нет, нет, — испуганно зашептал умирающий, — не уходи от меня. Я никого не хочу, кроме тебя… Бабушка, наверное, не любит уже меня больше… Я невольно обманул ее… Она думала, что я буду здоровым и сильным, а я ухожу в небо, как Дато. Я — последний оглы-Джамата… Последний из князей Горийских… Когда умрет дядя Георгий, не будет больше рода Джаваха… Забудут героев, павших за
родину наших
отцов и дедов… Не будет рода Джаваха…
— Что с тобой, Нина? — как-то раз серьезно и строго спросил меня
отец, застав меня и Юлико в самом горячем споре, — что с тобой, я не узнаю тебя! Ты забываешь обычай своей
родины и оскорбляешь гостя в своем доме! Нехорошо, Нина! Что бы сказала твоя мама, если б видела тебя такою.
Четыре года с лишком провел он в Мекленбурге, в Силезии, в Карлсруэ, ездил в Бельгию, в Англию, трудился добросовестно, приобрел познания: нелегко они ему давались; но он выдержал искус до конца, и вот теперь, уверенный в самом себе, в своей будущности, в пользе, которую он принесет своим землякам, пожалуй, даже всему краю, он собирается возвратиться на
родину, куда с отчаянными заклинаниями и мольбами в каждом письме звал его
отец, совершенно сбитый с толку эманципацией, разверстанием угодий, выкупными сделками новыми порядками, одним словом…
Отец мой не был изгнанник, но тем не менее север был для него вреден, и он предпочитал
родине чужие края.
Отец его Василий Иванович также вернулся на
родину, но уехали они в разное время.
— Ах,
отец Авраамий!.. — примолвил едва слышным голосом Юрий. — Я не могу поднять меча на защиту моей
родины!
— Итак, — воскликнул Юрий, обливаясь слезами, — я снова могу сражаться за мою
родину! Ах, я чувствую, ничто не тяготит моей совести!.. Душа моя спокойна!..
Отец Авраамий, ты возвратил мне жизнь!
— Верные смоляне! — сказал Юрий, оставшись один. — Для чего я не мог погибнуть вместе с вами! Вы положили головы за вашу
родину, а я… я клялся в верности тому, чей
отец, как лютый враг, разоряет землю русскую!
Юрий почти без чувств упал на грудь
отца Авраамия, а Митя, утирая рукавом текущие из глаз слезы, тихо склонился над гробом угодника божия, и через несколько минут, когда Милославский, уходя вместе с Палицыным из храма, подошли с ним проститься, Мити уже не было: он возвратился на свою
родину!
Ольга. Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались.
Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору, в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на
родину страстно.
— Когда вы говорите мне слово ласковое, — отвечал тронутый араб, — мне кажется, что со мною говорит старик
отец, зарезанный в глазах моих. Вы мне вместо
отца, и матери, и
родины.
Сын бедного кожевника из-под Торнео, с душою, пожираемою небесным огнем вдохновения, бежавший от объятий
отца и ласк
родины, чтобы сообщить другим этот огонь, солдат, странник, студент и, наконец, слепец в доме умалишенных — вот дивное творение, которое наследовал я после Бира.
Отца,
родину, долг променяла она на любовь; весь свой мир вместила в нем в одном.
— И того вы не имеете права делать: сами вы русская,
отец у него русский, и потому он должен оставаться русским, пока у него собственного, личного какого-нибудь желания не явится по сему предмету; а то вдруг вы сделаете его, положим, каким-нибудь немцем и протестантом, а он потом спросит вас: «На каком основании, маменька, вы отторгнули меня от моей
родины и от моей природной религии?» — что вы на это скажете ему?
Родина моего
отца — Швеция, но живем мы безвыездно в нашем финляндском имении на берегу залива…
Не тот сирота, батюшка, у кого нет только
отца и матери; а тот, кто пережил и родных и приятелей, кому словечка не с кем о старине перемолвить, кто, горемычный, и на своей
родине, как на чужой стороне.
— Итак, я должен оставаться хладнокровным свидетелем ужасных бедствий, которые грозят нашему отечеству; должен жить спокойно в то время, когда кровь всех русских будет литься не за славу, не за величие, но за существование нашей
родины; когда, может быть,
отец станет сражаться рядом с своим сыном и дед умирать подле своего внука.
— Бедная
родина. Несчастный город…
Отец, мать… Иоле… Что будет с ними? A она, Милица, здесь — так далеко от них… Так ужасно далеко, бессильная помочь им, не имея возможности быть хоть немного полезной её дорогим близким, не будучи в состоянии даже умереть вместе с ними.
Но
отец писал: нельзя ей возвращаться теперь на
родину, когда там кипит и пылает война и она, Милица, никогда не дерзнет его ослушаться…
— Она права, млада сербка права, mesdames, — первая подняла голос Наля Стремлянова, — рано еще объявлена, a объявят ее — так разве же не можем мы быть уверены в несомненной победе наших? Ведь, защищая обиженных братьев-славян, поднимет оружие наша милая
родина, голубушка-Россия. Так говорили мне мои братья, мой
отец, все старшие. Так неужели же Господь не поможет нам победить зазнавшегося врага?
— Горе-то, горе какое! В огне наш город! В опасности
родина… Что ж будешь делать, — надо смириться, детка. И тебе тоже смириться надо.
Отец правду пишет: куда тебе ехать сейчас? Читала письмо? Город бомбардируется… Кругом неприятели… Попадешься им в руки — не пощадят…
И теперь такое же время повторяется, но только не сам Данило, a сыновья его, вместо престарелого калеки
отца, идут отстаивать свободу, честь и благо дорогой
родины…
Забыта была тетя Родайка, от которой она отбилась в толпе y собора… Забыто на миг тяжелое разочарование невозможности уехать к себе на
родину… Только и было сейчас думы, что о Нем, Государе, Державном
Отце могучей страны и о самой стране, о милой России, которой она, Милица, теперь же, не задумываясь ни на минуту, отдала бы жизнь… О, если бы она могла умереть за них обоих, если б могла!
Уездные врачи (которых тогда было по одному на уезд) делали только судебные «вскрытия», а лечить больных времени не имели;
отец мой обладал «Лечебником штаб-доктора Егора Каменецкого», но не имел дара лечить; матушка боялась заразы, а француз-доктор, женатый на нашей богатой соседке, бывшей княгине Д*, еще в самом начале голодного года покинул жену и уехал от снежных сугробов России на свою цветущую
родину, а оттуда в палящие степи Африки, где охотился на львов вместе с Клодом Жераром.
Уже и
отец ее полюбил своего доброго, умного соседа, который умел так хорошо рассказывать о морских сражениях под начальством Чесменского и Ушакова, о Греции,
родине предков Горлицыной, где природа так хороша, женщины так похожи на портрет, висевший в спальне Кати.
Имение это досталось ему от
отца и никогда не отличалось благоустройством; Гаврила Степаныч долго находился в отсутствии, служил в Петербурге; наконец, лет пятнадцать тому назад, вернулся он на
родину в чине коллежского асессора, с женою и тремя дочерьми, в одно и то же время принялся за преобразования и за постройки, немедленно завел оркестр и начал давать обеды.
Его
родина — глухая слободка Чалган — затерялась в далекой якутской тайге.
Отцы и деды Макара отвоевали у тайги кусок промерзшей землицы, и, хотя угрюмая чаща все еще стояла кругом враждебною стеной, они не унывали. По расчищенному месту побежали изгороди, стали скирды и стога; разрастались маленькие дымные юртенки; наконец, точно победное знамя, на холмике из середины поселка выстрелила к небу колокольня. Стал Чалган большою слободой.
— Не тужите о
родине, которая вас отвергла! У нас будет один
отец и одна
родина, и мы все будем любить вас, как брата!
Там всё — там родших милый дом;
Там наши жёны, чада;
О нас их слёзы пред Творцом;
Мы жизни их ограда;
Там девы — прелесть наших дней,
И сонм друзей бесценный,
И царский трон, и прах царей,
И предков прах священный.
За них, друзья, всю нашу кровь!
На вражьи грянем силы;
Да в чадах к
родине любовь
Зажгут
отцов могилы.
Воины
За них, за них всю нашу кровь!
На вражьи грянем силы;
Да в чадах к
родине любовь
Зажгут
отцов могилы.